|
Два века назад молодой господин Чацкий не нашёл в Москве никакого применения своему уму и навсегда покинул Первопрестольную в персональной карете. С тех пор изменилось всё. Но не на нашем телевидении.
Станет ли телевидение когда-нибудь умным? ...
http://www.sevkray.ru/news/5/60071/ |
|
Вышел в свет и поступил в продажу новый номер журнала в формате увесистого томика с приложением. Он вышел как избранное за двадцать последних лет с небольшой актуальной частью и представляет собой отбор лучших публикаций журнала, посвященных вере, религии и Церкви. |
|
По крайней мере, я в это верю. И призываю политический класс и культурный авангард области объединиться вокруг идеи выборов, а не назначения губернатора.
Помнится, когда губернатором области был назначен Лисицын, я был единственным, кто сопроводил это событие напутственным комментарием в «Золотом кольце». Это было очень давно. Времена переменились. Теперь инет кипит суждениями и репликами по поводу политического кризиса в Ярославле. Но некоторые векторы суждений и ожиданий вызывают, мягко говоря, недоумение.
Вроде бы ситуация в области не катастрофична, надобности в сверхсрочной смене областной власти я лично не вижу никакой. (Хотя ясно, что до оптимума далеко, наше хозяйство обременено долгами и нерешенными проблемами.) Но прозвучали нелицеприятные высказывания президента (пока еще президента) о действующем губернаторе, пошли слухи об отставке главы области и о назначении нового губернатора, появились жесткие прогнозы некоторых политических акторов. Известен и оппозиционный, критический по отношению к режиму настрой многих ярославцев, которые не поддерживают ни партию парламентского большинства, ни будущего президента (особенно если учесть и непроголосовавших)… Фоном кризиса является скорее всего и нарастающая усталость от низкой эффективности существующей в стране в целом политической системы. Российское общество в целом набирает новое качество, перерастая имеющиеся в наличии формы жизни. Чаша терпения почти пуста. Все ниже готовность чего-то ждать.
И вот в этом контексте некоторые авторы в инете не просто предвкушают отставку губернатора, но и вожделеют назначения «на область» какого-нибудь московского ставленника, отвергая перспективу выбора губернатора ярославцами. А когда я иронически оценил их «демократизм», они гордо признались, что демократами не являются…
Ну что тут сказать? Для меня как христианского демократа это огорчительно. В теории единственная реальная альтернатива демократии – авторитаризм, властная вертикаль, ручное управление. Но мы это уже проходили. Все это уже не оправдывает себя в современном мире, который устроен как глобальное сетевое пространство. Им невозможно управлять по-старому, положительного результата не будет. Власть, работающая по-старинке, вырождается в этом новом мире в систему самодовлеющего автопиара.
На практике - меня поражает недоверие некоторых наших интеллектуалов к народу, к ярославцам, стремление отобрать у людей их элементарное гражданское право принимать решения в соревновательном процессе, на выборах. Это недостойная позиция.
Губернатор-назначенец поневоле становится заложником своего положения. У него связаны руки обязательствами перед Москвой. Ярославской области нужен человек, который в первую очередь будет ощущать свою связь именно с ярославцами, свою зависимость от их мнения, который будет сам принимать решения и нести ответственность, а не брать под козырек. Поздно и бессмысленно мечтать о каких-то особенно аппетитных подачках из федерального бюджета. Россия входит (да уже и вошла) в такую зону турбулентности, что надежды на доброго дядю из министерского кабинета выглядят наивно. Главные перспективы области связаны, во-первых, с обновлением общественного договора между местной властью и народом, а во-вторых, с поиском места региона в глобальном мире. (Конечно, не вне России, но и Россия едва ли навсегда смирится с ролью сырьевого аппендикса и мирового отстоя.)
Мне кажется, люди уже проснулись. Для них будет унижением, будет незаслуженной пощечиной, если их еще на несколько лет лишат права выбирать – и, кстати, лишат наших достойных сограждан права баллотироваться на пост главы области. Да, качество ярославского общества не оптимальное. Но оно, я уверен, выше, чем качество общества во многих соседних регионах, чем во многих странах «третьего мира», где никто не сомневается в праве гражданина выбирать региональных руководителей. Есть у ярославцев и здравый смысл, и позитивно мотивированные амбиции. Мне отчего-то кажется даже, что ярославцы не ошибутся в выборе губернатора, будет это земляк или варяг, неважно.
В этом смысле даже хорошо, что Вахруков не собирается в отставку. Неубедительно выглядят губернаторы, которые в последние дни легко сложили полномочия, безответственно и вероломно лишив своих граждан права выбора главы региона еще на несколько лет. А тех, кто требует его немедленной отставки, я попросил бы пораскинуть мозгами и просчитать ее реальные последствия.
Говорят еще, что избирательная кампания раскачает область и чуть ли не пустит ее вразнос. Это какое-то лукавство. Напротив, очень ценно, что выборы позволят добиться ясности по многим вопросам, волнующим людей. В дебатах, в спорах, в борьбе альтернатив. Главная тенденция нашей эпохи – открытость и честность. И побеждает тот, кто готов к ним. А чудо, тайну и авторитет можете отправить в утиль.
Несколько месяцев до выборов могут и должны стать очень важным моментом развития общественного сознания в области, становления гражданского общества.
Вспомним и о демократических традициях региона. Недавно я опубликовал статью о Рыбинске (http://erm-kontinent.livejournal.com/165076.html), где писал, что и Ярославль, и Рыбинск, и другие города и местности нашего края – это северная, демократическая, вечевая Россия. Настоящая. Древленовгородская и псковская в своих истоках, олонецкая и поморская, сибирская и дальневосточная в крайних выражениях. Страна свободных людей. Реальная антитеза азиатчине, рабству и деспотическим привычкам московско-ордынской власти. На протяжении истории ярославцы много раз обнаруживали готовность к принятию государственных решений, к участию в определении судеб страны. И этот рефлекс не отбит, не выкорчеван, что и доказывают наши местные события рубежей 1980-х-1990-х и 2000-х-2010-х годов. Те, кто борются с этой исторически удостоверенной волей местного сообщества к принятию решений о своем будущем, - плюют против ветра.
Итак, долой назначенство. Да здравствуют выборы. Нельзя упустить, потерять историческую возможность выбрать себе судьбу. |
|
В Рыбинске две градообразующих параллели: Волга - и улица Крестовая с ее продолжениями. Это главные акценты в символике городского пространства. Начнем с них.
Рыбинск – волжский причал. Прав был, конечно, писатель-классик Иван Гончаров: отсюда начинается «могучее дыхание Волги. Здесь чувствуется вся красота и сила речной природы: пение птиц и сильные грозы, восходы солнца и вечерняя тишина, свежесть и зелень прибрежных лесов и рощ». Город связан с рекой, Волга – его главная улица. Само имя Рыбинска выдает прямую и откровенную связь города с водной стихией. Комическое затруднение, возникающие у приезжих при попытке определить, как бы можно назвать рыбинских горожанок, тоже характерно.
Хотя едва ли верно буквально уподоблять рыбинцев речным (да хоть и морским) рыбам. О шекснинской стерляди я только слышал, но, боюсь, не пробовал. Однако помню, как рыбинский журналист С. в незапамятные скудные годы водил меня в местную ресторацию «на сома». Сом оказался тяжелым и невкусным. Но в жителях Рыбинска никакой тяжести нет вовсе, к тому же среди них немало людей интересных какой-то самобытно-индивидуальной человеческой интересностью. И они не молчат, скорее они скажут тебе сразу и все, что думают, ничуть не обинуясь.
Нет, они уж точно не рыбьей породы. И не рабьей. Но об этом чуть погодя.
Рыбинск = Ихтис, мистическая Альфа, то есть почти уже Царство Божье. «Рыбье начало» раскрывается в городе и в характере горожан не буквально, а символически. ( Читать дальше... ) |
|
В разговоре о постсоветской критике мы имеем, на мой вкус, не столько аналитику, сколько симптоматику, где есть эрудиция, а иногда и остроумие, но немало и предвзятости.
О подходе авторов последних разделов книги (а это И. Кукулин, М. Липовецкий, Н. Конди, Е. Купсан) к русской критике можно бы сказать словами, которыми однаиз них, профессор из Принстона К. Эмерсон, передает отношение Бахтина к тому подходу, какой практиковали формалисты: «Он безвреден постольку, поскольку осознает свои границы». Но границы эти, как они определены во вводной статье, вызывают сомнения. С одной стороны, предъявляется материал «как журнальной критики, так и литературоведения (истории и теории литературы)». С другой — изучаемая критика определена в связи преимущественно с публичной «политической активностью» и отнесена к «эстетической области идеологии».
На мой вкус, первая задумка чрезмерно расширяет предмет, а вторая его страшно сужает. С расширением предмета я еще готов смириться. Но вот вводимое ограничение приводит к тому, что книга часто вызывает чувство разочарования.
В самом деле, что это означает, когда «критика превращается в один из политических инструментов» и исследуется, исходя из этого априори?
Это означает доминирование (вплоть до самодовления) политизирующе-идеологизирующего взгляда на критику, который не различает многих вещей и предметов и превращает критику в политически ангажированную журналистику, в средство «борьбы славянофилов и западников, традиционалистов и модернистов, националистов и либералов» и в реакцию на «непреодолимую травму модернизации». Авторы раздела о критике 90-х годов взяли на вооружение самый примитивный, лагерный водораздел, поделив критиков на либералов и националистов (и тем самым отчасти идя на поводу у тех, кто и сегодня кичится замшелым шовинизмом и рабьим этатизмом). В 90-е годы эта линия критического фронта была далеко не главной, а в «нулевые» тем паче.
«Патриотическая» критика представлена очень подробно: вероятно, ее проще всего идеологически сверстать. Притом что критика актуальной словесности в этой среде была весьма слаба, и речь идет в основном о публицистике на темы истории литературы. Так, авторы крайне тщательно представили не весьма интересную риторику Владимира Бондаренко (если мерить вес критика объемом сказанного о нем, то именно он в книге — главный критик 90-х). Но обошлись вообще без упоминания имени критика Капитолины Кокшеневой, характерно писавшей о явлениях новой литературы. Ее православно-почвеннический критический вектор (представленный также Валентином Курбатовым, упомянутым в разделе лишь однажды, и то в перечне) оставлен без внимания.
Впрочем, у авторов вообще не в чести религиозные мотивы и векторы русской критики. Нельзя не видеть сильную редукцию в книге философских, экзистенциальных, религиозных, а отчасти и культурно-исторических смыслов критики 90-х. Духовный гнозис как задача критика почти всегда игнорируется. Духовный и культурный контексты получают легальный статус едва ли не только в меру своей идеологизированности. Наверное, потому в этом ракурсе акцент сделан на отчасти провокативные суждения Павла Басинского (изображенного в целом довольно карикатурно), а вот изложение, например, взглядов Ирины Роднянской сведено чуть ли не только к паре цитат из ее статей. О прочих сказано еще меньше.
Невнятно, скороговоркой артикулированы самые, по-моему, интересные размежевания: в лагере, выражаясь языком авторов книги, либералов. Лишь бегло обозначен спор о проекте русского постмодернизма, который, как мне кажется, был главным в 90-х, имел и художественный, и социальный, и философско-экзистенциальный планы. Это был спор о правде и качестве правды в литературе. Редуцированы или потеряны некоторые важные общественно-литературные позиции.
Практически не использован для периода 90-х и другой подход (который в книге в целом иногда есть): сравнительный анализ критических публикаций, посвященных ключевым произведениям и авторам. Заодно, как правило, не учтена и русская критика иноязычной словесности, вплоть до неупоминания принципиальных имен и текстов.
Заявленный метод означает также минимизацию интереса к творческой личности критика. Об этом сказано с большой ясностью (полемически по отношению к подходу Сергея Чупринина): «Несомненно, персоналии важны, но куда важнее анализ советской критики как уникального культурного института, который несводим “на личности”». Для кого «несомненно»? Вопрос риторический.
Личность критика в тексте присутствует по минимуму, сам отбор персоналий хромает. Вообще, явная недооценка личности в критике связана у авторов с их апологией «неоакадемизма», в основе своей безличностного. Но это отдельный печальный сюжет.
Критики-«идеологи» оказываются сомнительными выразителями разного рода фантомальных идей, декораторами травмы модернизации в том или ином вкусе, который если и имеет отношение к литературе, то лишь потому, что и сама литература выражает ту же травму. Присутствие в истории критики личности легитимируется лишь посредством учреждения авторами «импрессионистического» направления, которое возводится почему-то к Юрию (а не к Юлию) Айхенвальду: по сути — вектора субъективного эссеизма.
Все личностно яркое в критике 90-х оказалось определено как «импрессионизм». Импрессионистом оказался даже идеолог постмодернизма Вячеслав Курицын.
Как переходная (от идеологии к импрессиям) фигура изображен Андрей Немзер, «центральная фигура в критике 1990-х». Он представлен романтиком-идеалистом, искателем гармонии, совмещавшим любовь к семиотике с пристрастностью и тенденциозностью. Подход к литературе Александра Агеева определен его «спонтанными культурными реакциями», а Льва Данилкина — его капризами. Русским даосом остроумно назван Александр Генис. До кучи зачем-то записаны в критики-«импрессионисты» и яркие эссеисты: Михаил Айзенберг, Александр Гольдштейн, Дмитрий Быков. Здесь есть интересные суждения, но много и случайного.
Ларчик открывается просто. Авторами движет плоско трактуемый гегельянский принцип «отрицания отрицания». Им важно прочертить линию от напрасно претендовавшей на истинное знание «идеологической критики» через субъективистский произвол «импрессионистов» к «научности» «неоакадемистов». Потому некоторым сюжетам придан чрезмерный вес.
Для этого иногда игнорируются или тенденциозно интерпретируются неблизкие авторам обобщенные наблюдения о логике литературного процесса 90-х и начала нынешнего века. Для этого слишком поспешно хоронится как ложное знание традиционная толстожурнальная критика: смотрите, айсберг деперсонализированной, «идеологической критики» тает! Ее «интерпретационные стратегии» потеряли эффективность! На смену ей приводятся клубная критика газеты «Сегодня», «Русского журнала», дневники и колонки. Но и им суждено стушеваться перед неотразимой силой нового знания о литературе и средствах ее анализа. Авторы находят для критики исход из идеологизма, от импрессионистической вкусовщины, романтического самодовления автора-критика — в некоем новом академизме. (Если, к примеру, критик новой генерации Валерия Пустовая не вписывается в эту парадигму, то ее имя просто ни разу не упоминается.) Но эта интенция влечет пока лишь несколько нарочитую апологию одного-единственного издания, «НЛО». И в любом случае это по факту довольно резко уводит от анализа критических высказываний об актуальной словесности в сферу литературных истории и теории.
Что же полезного мы можем извлечь, освоив те сто с небольшим страниц, которые посвящены в книге постсоветской критике?
Наблюдения и выводы общего социокультурного характера. Скажем, о сегментации культурного пространства, о кризисе литературоцентризма, упадке значимости критического высказывания… Хотя это все банальности, конечно.
Эпизоды литературно-критической жизни. Хотя здесь многое сказано наспех и кое-что явно неточно.
Я бы приветствовал и фиксацию авторами кризиса самоидентификации критика, дефицита глубины и точности в осмыслении им собственной творческой, миросозерцательной позиции. С этим, правда, почему-то связывается только приписываемый отсталым, карикатурным либералам-«идеологам» «рессентимент». (Слово звучит оскорбительно, но означает как бы лишь отторжение новых явлений литературы как антикультурных.)
Мне кажется, что дело в другом. Кризис может быть даже продуктивным. А вот самодовольное методологическое чванство лечится крайне плохо. Помнится, в 90-х машинистом литературного паровоза уже объявлял себя критик Курицын с компанией. Теперь он собирает незабудки возле шпал. Но явились новые Сусанины. Да мы-то не поляки.
http://magazines.russ.ru/znamia/2012/4/kk11.html |
| » Нефабричные деффчонки |
|---|
«Биологические часы тикают, тут не до жиру». Побольше пластичности, поменьше принципов. Сомнительный рецепт, но есть ли другой? Наверное, есть, но не здесь.
Фелельтон на темы сериала "Деффчонки"
http://www.sevkray.ru/news/5/59843/
22 Апр, 2012 @ 14:46
|
| » Солярис |
|---|
На Первом фильм Содерберга Солярис. Фильм Тарковского по Лему я не смотрел лет 20. А может, 25. И все это время мне казалось, что это относительная неудача Тарковского, что-то игровое и умозрительное, какая-то затянутая идейно бедная фантастическая проповедь про необходимость понимать чужое. Может, это и не так.
Но фильм Содерберга меня захватил сразу и не отпустил. История о неутоленной и неутолимой любви. О неизбежности утраты. И о возможности искупительным страданием обрести утраченное. Точная, религиозно мотивированная история.
13 Апр, 2012 @ 03:22
|
| » Гюнтер Грасс и Израиль |
|---|
Гюнтер Грасс - европейский интеллектуал, который создает смыслы и предлагает повестку дня, не ограничивая себя в важных поводах. И это замечательно. (В России писателей, которые говорят о мировых проблемах, практически не осталось.)
Притом Грасс не обязан быть во всем правым. Хорошо уже, что дремлющее, тормозящее общественное сознание пробуждается под действием искреннего и острого слова.
Грасс молчит про жизнь и политику в России. Уже хорошо. Или плохо? Как вам кажется?
Когда в 2002 появился его роман "Траектория краба", Грасса клеймили в России на всех перекрестках. Иногда грубо и не по делу. Но вот Л.Лазарев (http://magazines.russ.ru/inostran/2003/9/lazar.html) очень тонко показал реальные противоречия, которые есть в книге. И, конечно, в чем-то Грасс ревизовал итоги второй мировой войны, решительно порывая с прозрачным в своей ясности постулатом "немецкой вины". Хотя была и в его романе та мыслительная недопроясненность, которая не позволяет мне обвинять автора в идеологическом подходе к прошлому. Можно так понять, что автору просто жалко немцев.
Теперь Грасс критикует Израиль. Там он вызвал даже более сильную реакцию, чем когда-то в России. Да и в Европе нашумел. Грасс боится, что Израиль начнет войну против Ирана, завершающего процесс создания ядерного оружия. Израильтяне, и так находящиеся в состоянии войны (полугорячей-полухолодной), решили не пускать 85-летнего писателя в свою страну. Грассу это не понравилось, и уже он ругает израильские власти, сравнивая их с властями тоталитарной ГДР.
В этом всем есть что-то немудрое. Война это плохо, да. А уничтожение Израиля - это хорошо? Гибель иранцев это плохо. А гибель израильтян? Военное самоощущение это плохо, это спрямляет и упрощает, да. А пораженчество, его проповедь - это хорошо?
Грасс всячески оговаривается, признавая что из бывшего эсэсовца плохой арбитр. Так ведь и правда, если уж роковой волей судьбы ты служил в СС, то не тебе, наверное, касаться некоторых острых тем. Или биография ничего не значит?
К тому же мне кажется, что акценты в стихотворении Грасса расставлены как-то так, что миролюбивый Иран выглядит жертвой хищного Израиля. Ну вот трудно избавиться от этого впечатления. Хотя я пытался. ...А разве это соображение правдиво? Разве руководство Ирана уже не обнаруживало в разных ситуациях свою полную безответственность? Взять хоть старую войну с Ираком. Израильтяне чувствуют, что на них с востока надвигается страшная угроза. Как тут быть? Думать о спасении страны и народа или о мире во все мире?
Правильно ли в этой ситуации давать Ирану намек на то, что европейское общественное мнение поддержит его?..
В общем, не очень-то убедителен старина Грасс. Хотя отказ ему во въезде в Израиль - это скорее мера для безопасности Грасса, а не Израиля. И к тому же никто в Израиле не провозгласит фетву в его адрес. А вот бедняга Салман Рушди так и живет под проклятием, навсегда приговоренным к смерти. Интересно, что думает Грасс про Рушди?
12 Апр, 2012 @ 02:25
|
| » Борис Черных |
|---|
Умер Борис Черных, с которым связана яркая страница в истории ярославской журналистики. Удивительным образом депутаты областного совета выбрали его редактором газеты, альтернативной по отношению к органу обкома КПСС. Возможно, кажется мне, суть интриги состояла в том, чтобы провалить идею, поскольку Борис Иванович никогда редактором не был и в деле этом понимал, честно говоря, немного. А может быть, депутатов впечатлил масштаб личности кандидата (меня Черных просто поразил определенностью и основательностью фактуры). Как бы то ни было, дело началось и, несмотря на страшные проблемы и трудности первых лет, не свернулось. Признаюсь, что именно я убедил Черныха: газета должна быть ежедневной. Но суть в другом. У него были талант и воля начинать дела, которые не прерывались, поворачивать жизнь в какое-то другое русло, хотя продолжение уже часто не зависело от него и всё шло не совсем так, как планировалось.
Черных задумывал "Золотое кольцо" как народную газету. В духе, я б сказал, Маркса: газета - зеркало народной жизни и народной мысли. Собственно, поначалу она такой и была; многие ее первые авторы были теснейше связаны с простым ярославским народом. Это был очень интересный проект, адекватный духу демократической революции, которая в то время была еще на подъеме.
Примерно через полгода Черных ушел с поста редактора, предложив мне занять его место. Он понял, что газета отнимает все время и силы, отбирает всю жизнь, не позволяя заняться личным творчеством. Однако и для меня перспектива административной деятельности не казалась заманчивой. Мне казалось, что для этого гораздо пригоднее Алексей Невиницын (и я не ошибся по крайней мере в этом). Мне хотелось свободнее реализовать себя в творчестве - в газете и вне ее. Но особенно, резко мне не нравилось само намерение Черныха снять с себя и пост, и ответственность, я долго и безуспешно убеждал его в том, что он может сохранить за собой пост редактора, передоверив по максимуму второстепенные функции редколлегии. На самом деле, его уход создал очень трудную ситуацию. В общем, где-то тут пробежала меж нами черная кошка, и мы уже не были так близки, как в первые месяцы нашего знакомства. Во многом из случившегося в те годы я виню и себя.
Другой замечательный проект Черныха - провинциальная российская литературная газета "Очарованный странник": явление уникальное и успешное в середине 90-х. Про нее, я думаю, полнее расскажут другие, кто активно участвовал в этой затее. Стечением обстоятельств газета перестала уходить - и Черных решил уехать на историческую родину. Вообще, свои решения он преподносил как нечто окончательное и никогда не менял. Поэтому я несильно отговаривал его. Хотя и тогда, и потом мне казалось, что это было неверное решение. Лучше бы ему остаться в Ярославле. С Волги он увез жену, Майю, которая студенткой пришла в редакцию ЗК и которую я там учил навыком работы в секретариате. Майя - человек прекрасный, все последующие годы она была с Борисом Ивановичем.
Наконец, и создание ярославского отделения Союза российских писателей - в сильнейшей степени заслуга Черныха. Думаю, отделение это в итоге сыграло положительную роль в 90-х годах, легитимировав статус ярких и творчески убедительных ярославских писателей, которые не имели шансов найти себя в ярославской организации Союза писателей России, в те времена жутко рутинной.
Таковы, если вкратце, заслуги Бориса Черныха перед ярославской культурой. Я многим ему обязан и - несмотря на споры и ссоры - всегда его любил. И вот его нет.
Но, думаю, он был у Бога на хорошем счету, и Бог его не оставит.
9 Апр, 2012 @ 01:19
|
| » Брендинг Ярославля. На злобу дня |
|---|
Фрагмент моего сочинения (http://yspu.academia.edu/EvgenyErmolin/Papers/1554445/_12_2010) на сей счет:
Имидж города всегда объемен, многообразен, и в этом его преимущество. Город - это его сакрум и легенды, его знаменитые горожане и уникальная история, звездные часы и архитектурный облик... Речь идет о рынке не просто товаров, но символов и легенд, о том месте, где культурная память встречается с практическими намерениями жить в городе или посещать его туристом, вкладывать в город деньги, вписывать его в российские и международные проекты. Имя города нужно обосновать символами и слоганами, восходящими к важнейшим историческим воспоминаниям, к основным мифам и преданиям.
<...> Мой собственный опыт исторического укоренения потенциального бренда города Ярославля выражался в следующих формулах.
Подлинный миф, лежащий в основании истории Ярославля, - это миф георгический, змееборческий. Его исходной легендой является записанная в XVIII веке легенда о поединке князя Ярослава с медведем. В этом контексте дело Ярослава выступает как воспроизведение священного дела Георгия Победоносца, а медведь тут предстательствует вместо змия. (Кстати, христианское имя Ярослава – именно Георгий.) И соответственно с этим изначальным мифом Ярославль в полной трагических потрясений и разломов истории Отечества оказался городом возвращения к норме, к порядку, к осмысленному и даже освященному бытию. Там, где разрушение привычных норм и основ существования является заурядной практикой, - Ярославль предъявляет иной подход к решению общественной проблемы. Подход, основанный на социальной активности и на попытке встать поперек явному злу, несправедливости, общественной фальши и мнимости. Это нередко обнаруживало себя в моменты бурь и испытаний. Именно эта музыка мощно звучит в 1612 году, а также и в 1780-х годах, и в году 1812-м, и в году 1918-м, и в 1920-х годах, и в конце 1980-х годов. То были поистине звездные часы в судьбе Ярославля.
Главное событие в истории города – это миссия 1612 года. Спасение Отечества, собирание сил и инициатива возрождения родины – не только как государства, но и как общей народной судьбы. Ярославское ополчение сыграло главную роль в преодолении Смуты. Обретенные тогда икон Богоматери Казанской и Спаса выражает собой религиозный аспект этой миссии.
Общественный подъем 1612 года стал катализатором социального, культурного и экономического расцвета Ярославля в XVII веке. Это расцвет в его духовной, культурной, художественной и религиозной составляющей я определяю как региональное Возрождение. Это культура Епифания-Надеи Светешникова и семейства Скрипиных, иконописцев Гурия Никитина, Федора Зубова, Семена Спиридонова, архитектора храма Иоанна Предтечи Алексея Умнова и его строителей попа Абросима и дьяка Родиона,– культура пробуждения творческой личности, ее мирского самоутверждения. Есть много признаков, которые позволяют сравнивать тогдашнюю культуру Ярославля с культурой раннеренессансных городов Тосканы. Возникли особые отношения между человеком и Богом, основанные на взаимном доверии и близости. Получили оправдание земная жизнь, человеческая активность на мирских поприщах, общественная солидарность. Вера совместилась с социальным служением.
Тогда зримо запечатлелся радостный образ ярославского урочища как «русского рая». Так был назван Ярославль лучшим из рожденных в нем поэтов, Михаилом Кузминым. Я думаю, этот образ имеет и более древние корни и связан с мифологемой избранного града на горе, райского града. Она выпевалась песенно: «Ярославль да город да на горе стоит, на горе стоит да во всей красоте, да на прикрасоте, лучше Питера, да краше Киева, лучше матушки да каменной Москвы...» Ярославль, согласно логике народной веры,– преддверие русской вечности, ворота в град Китеж.
Историческое эхо ярославского Возрождения – театральная затея Федора Волкова, масонское возрождение наместника края Алексея Мельгунова.
В истории Ярославль выступает и как преемник Новгорода Великого, город русской демократии – преимущественно в религиозном ее выражении. В 1612 году здесь, за стенами Спасского монастыря, заседал Совет всея земли – первый общерусский земский парламент. После Смуты в городе возникла церковно-общинная, приходско-цеховая демократия. Она во многом обеспечила расцвет города. Демократическая традиция заявляла о себе с тех пор не раз. Город связан с земским движением и дал России великих земских деятелей Дмитрия Шаховского и Константина Некрасова, отстаивавших ценности демократии и свободы.
Восстание 1918 года было попыткой граждан утвердить высокие идеалы народоправства, законности и прав личности. После поражения восстания наступил второй, церковно-приходской, этап полуподпольной демократии, который был связан с движением непоминающих. Их возглавили ярославские архиереи Агафангел Преображенский, Иосиф Петровых. Не будем забывать и о народном движении конца 1980-х годов, первым тогда в русской провинции заявившем требования социальной справедливости…
Суммируя исторический опыт, определим формулы в бренд города. Ярославль – русский рай. Ярославль – город русского Возрождения, родина русской демократии (наряду с Новгородом и Псковом), город русской христианской демократии. На этом основании мы можем сказать, что Ярославль – совершенно особая точка смыслового пространства русского мира, цивилизации Запада, вселенской ойкумены.
3 Апр, 2012 @ 21:44
|
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=91.7){kind=small}
erm_kontinent