Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Мои твиты

Мои твиты

"А в Угличе играют дети в бабки и пахнет хлеб, оставленный в печи...". УГЛЕЧЕ ПОЛЕ. №18. 2013

Города, бывает, участвуют в истории днями и даже часами – а потом могут на столетия выпадать из нее и существовать абсолютно эпически, вечным настоящим. И никак заранее не скажешь, что срифмует судьба, – но задним числом иные из рифм видятся в их прозрачной, нестеснительной наготе.
Все помнят сказку Пушкина о вещем золотом петушке. Своя петушья легенда есть и у Углича – легенда, в которой преломилось особое качество этого места, в котором оказался завязан один из главных узлов русской истории. Пространство здесь пронизано эманациями особого рода, переживаниями и откровениями. Словно бы открывается здесь угловое окно, и брезжат за ним небывалые горизонты.
Петух может быть не только символом бдительности. Водруженный на байте, он смотрит во всех направлениях, предупреждая о беде. В древних поверьях петух – птица вещая, связывающая миры. Он наделялся как способностью противостоять нечистой силе, так и демоническими свойствами. Нечисть бродит по земле с вечера и «до первых петухов». Петух поёт в полночь, и его боится сам дьявол.
Как напоминают нам краеведы, возле церкви Николая Чудотворца на Петухах еще в начале ХХ века лежал чудесный камень-валун. По преданьям, иногда на камне в полночь появлялся петух и своим пением предвещал несчастье. Так, его слышали будто бы накануне гибели царевича Дмитрия (о которой речь впереди), перед сибирской ссылкой угличан и перед нашествием поляков. Ярославский краевед Иларион Тихомиров писал: «Я слышал это предание на месте и видел самый камень – огромный, насколько помнится, кристаллическо-сланцевый красновато-бурый валун с плоским верхом». Камень величиной со стол глубоко сидел в земле. Его верх был немного наклонен, и на нем можно было различить четырехпалый след петушиной лапы, длиной сантиметров в тридцать: судя по следу, петух должен был бы иметь рост человека. Сейчас ни церкви, ни Петухова камня нет; в ХХ веке камень пошел на щебень для мощения городских улиц. Может быть, это еще и потому, что исчерпана история бедствий?

Углич – город, попавший в исторический водоворот, в грандиозную смысловую воронку, затянувшую в себя историческую Россию, империю Романовых. С него началось, им (но уже в аспекте исторической метафизики) и закончилось.
Смерть царевича - одно из ключевых, архетипических событий в ментальной истории России. Город, связанный катастрофой, город «убиенного царевича», город внутриисторического апокалипсиса. И разрешить эту коллизию оказалось можно, пожалуй, только силой если не магического, то поэтического заклятия.
15 мая 1591 года Углич стал трагической сценой российской истории, на которой было разыграно доселе не постигнутое, мутное, но кровавое действо. И смерть Дмитрия вызвала из клубящейся тьмы небытия ту череду событий и обстоятельств, которые в итоге привели на русский трон Романовых, - но и завершили их трехсотлетнее правление в России непринятой жертвой историческому молоху - невнятным отречением царя-отца ради спасения (как многим видится) царевича-сына (а потому не с передачей сыну властных регалий) – и глухим ипатьевским подвалом в Екатеринбурге, символизирующим сошествие страны в ад кромешный.
Угличское смертоубийство – мучительная завязь, кровавое зерно. Оно проросло в недрах русской истории и «слезинкой ребенка» из притчи Ивана Карамазова у Достоевского, слезинкой, которая перевешивает стальные и бетонные муравейники светлого будущего, - и историческими отзвуками разной силы. Среди последних – и гибель самозванцев эпохи Смуты начала XVII века, и бедственная участь убиенных царевичей Алексея Петровича и Ивана Антоновича, и кровавые развязки судеб отца и сына, Петра Федоровича и Павла Петровича, этих императоров-мальчиков, до своей смерти оставшихся подростками, безнадежно вычеркнутыми из хроники государственного величия... А там и дальше – странная таганрогская смерть Александра I и гибель Александра III на берегу петербургского канала от руки бомбиста… Как если б империя Романовых оказалась навсегда отравлена той давней угличской мистерией, и конец ее случился предсказанием, данным в самом начале.
Попутно и без всякого объяснения, лишь волей слепого, но мстительного рока, сносит из российской истории всех Годуновых, а заодно и слишком приблизившегося к убийственному водовороту царя Василия Шуйского, но и сам город, который не сберег царевича, терпит жестокое разорение. В 1611 году Углич был осажден и захвачен войском Яна Сапеги, который разграбил, сжег его дотла. Были убиты многие горожане, в том числе монахи городских монастырей. По свидетельству летописца, во дворце погибло столько людей, что погреба наполнились кровью. Разоренье стало грозным предвестием общероссийских катаклизмов ХХ века с его перманентно раскручивавшейся спиралью революций, двух мировых и гражданской войн.
А местным отзвуком, вероятным откликом исторического эха стало в Угличе убийство мальчика Вани Чеполосова в 1663 году. Словно бы въяве тогда исполнилось то, что было предметом веры об обстоятельствах смерти Дмитрия. Напоминает о тех довольно мрачных событиях мемориальная церковь Рождества Иоанна Предтечи невдалеке от волжского берега. Строилась она на средства купца Никифора Чеполосова в память о сыне, жестоко убитом приказчиком Рудаком. В северном приделе церкви в 1960-е годы реставраторы обнаружили нишу, где был захоронен Ваня Чеполосов.
Мне уже приходилось говорить о том, что в угличском тексте русской судьбы драматично и кончается гибелью исключительно мальчишеское детство. А на девочек страшная судьба как будто не распространяется. Относительно благополучно текли в Угличе детские годы и будущей революционерки Надежды Крупской, которой уж только впоследствии пришлось испить участь нелюбимой жены и казенной вдовы, и будущей поэтессы Ольги Берггольц, также не откупившейся от горестной взрослости.
И даже царские дочери в Угличе не бедствуют, если верить здешней легенде. На левом берегу Волги появилась во второй половине XVIII века богатая усадьба Григорьевское: дворец окнами на Волгу, полный роскошных затей, парк с липовыми аллеями, прудами, уединенными беседками. Шла, как известно, молва, что это Екатерина II предложила дворянину Петру Григорьеву назваться отцом внебрачной дочери покойной императрицы Елизаветы Петровны Ольги и даровала ему за это деньги на постройку.
Вот, предполагайте теперь, что угодно. Например, что местность угличская издавна находится под особым, крайне редким в Верхневолжье приглядом мифических дев глубокой архаики, опекающих здешний женский род. В Иерусалимской слободе на берегу Волги находился небезызвестный Кувалдин камень. О нем говорили, что в лунную ночь здесь появлялись во время летних купаний поющие русалки, а также будто бы видели здесь ветхую днями деву, расчесывающую себе волосы. На Троицу же в Угличе, на левобережье, проводились и вознесенские русальные гулянья, русавы…
Но зато и интереса к угличскому девичеству в нашей истории меньше. Как затейливо писала С. Кистенева, Углич будто отвернулся от заволжского дворца, зияющего пустыми глазницами окон, «он больше не бережет свою старинную тайну и, похоже, потерял к ней всякий интерес».

Смерть Дмитрия в народном сознании была срифмована со страстотерпчеством святых князей Бориса и Глеба, уподобивших себя Иисусу Христу безропотным приятием насилия и гибели. Их жертва может мыслиться как основание исторического бытия Руси. В христианском сознании есть эта тема жертвенного выкупа, исторического искупления. Соглашаться ли с этим смыслом, наделять ли им те или иные события прошлого и настоящего? Или искать объяснений попроще? …посложнее? На эти вопросы никто не даст окончательного ответа. Разве только поэт.
«Мальчики кровавые» не дают покоя царю Борису в трагедии Александра Пушкина. Нечистая совесть властителя – старая русская тема. Но полнее всего, наверное, смыслы угличского метатекста были собраны Осипом Мандельштамом в посвященном Марине Цветаевой стихотворении канунного, 1916-го, года. В нем Москва пересекается с Угличем, мужское начало с женским, а личная судьба поэта с судьбой всех изгоев и жертв русской истории.

На розвальнях, уложенных соломой,
Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.

А в Угличе играют дети в бабки
И пахнет хлеб, оставленный в печи.
По улицам меня везут без шапки,
И теплятся в часовне три свечи.

Не три свечи горели, а три встречи —
Одну из них сам Бог благословил,
Четвертой не бывать, а Рим далече —
И никогда он Рима не любил.

Ныряли сани в черные ухабы,
И возвращался с гульбища народ.
Худые мужики и злые бабы
Переминались у ворот.

Сырая даль от птичьих стай чернела,
И связанные руки затекли;
Царевича везут, немеет страшно тело —
И рыжую солому подожгли.
Упоминание об Угличе, о царевиче, архаический налет просторечной лексики („худые мужики и злые бабы“, „гульбище“), глухая ассоциация со старорусской идеей („Москва - Третий Рим, а четвертому не бывать“), все это, как писала литературовед Е. Тагер, - опрокидывает нас в XVI век. Но это не просто рассказ об „убиенном царевиче Дмитрии“. Стихотворение воспринимается обращением к сегодняшней и ко всякой вообще действительности, в нем ощущается насущность происходящего только-только, разоренного буквально только что („пахнет хлеб, оставленный в печи“). Его неисторический герой - лирическое „я“ поэта („по улицам меня везут без шапки“).
«Драматически напряженный сюжет разыгрывается синхронно в двух временных планах: в далеком историческом прошлом и в современности. И глухие намеки на некую, вот-вот готовую разразиться трагедию, словно непрерывно длящуюся, „нависающую“ в истории, создают вокруг всего произведения ореол Смутного времени, сгущают атмосферу тревоги, насыщенную ожиданием то ли казни, то ли бунта».
Личное переживание поэта оказывается связано с интимной подоплекой, заложенной в текст. Если представить себе (как советовала литературовед Л. Гинзбург), что подразумевавшееся посвящение Марине Цветаевой вошло в текст, то имя „Марина“ даст ассоциацию с Мариной Мнишек, с пушкинским „Борисом Годуновым“ - и ключ к скрытой любовной теме стихотворения. «Она - Марина, потому он - Дмитрий, и в то же время он тот, кто пишет о Дмитрии и Марине».
Почти 70 лет спустя парижанин-литературовед Н. Струве писал так: «описывая интимное в настоящем времени, Мандельштам подсознательно, как истинная Пифия, прорицает о будущем». Мы проезжаем вместе с автором не столько по городским закоулкам, сколько по всей русской истории в тесном сплетении с личной судьбой поэта...
И много еще другого найдут в стихотворении аналитики. Но в простой основе его сюжета - предчувствие беды и готовность поэта к искуплению поэтическим словом парадокса и загадки русской истории, связанных с кровавой жертвой. Предчувствие сбылось, жертва принята не была…
Идут годы, кончаются сроки. Все дальше мы от берегов старой русской судьбы и не ждем уже полночного вестника. Но если что-то важное в угличской истории, вероятно, кончилось в ХХ веке, то литературное свидетельство не прекращается. Так, совсем недавно, уже в нашем веке, в книге ярославца Герберта Кемоклидзе «Тысяча» дал всполох образ царственного младенца-мученика.

“Континент” № 146 (за 4 квартал 2010 года)

В номере:

· интервью с Андреем Илларионовым о социальных и экономических процессах последнего 20-летия (часть 2-я);

· к 80-летию со дня рождения Владимира Максимова – статьи Елены Скарлыгиной, Натальи Горбаневской, Галины Аккерман;

· к 100-летию со дня смерти Льва Толстого – статьи Владимира Можегова, Иннокентия Павлова, свящ. Владимира Зелинского;

· к 30-летию со дня смерти Владимира Высоцкого – статьи Владимира Можегова, Марины Кудимовой, Дмитрия Быкова;

· комментарий к событиям российской жизни Виктора Шендеровича;

· эссе Ольги Седаковой;

· публицистика Александра Пумпянского о деле Ходорковского, Михаила Румер-Зараева;

· проза Вадима Ротова, Надежды Муравьевой, Андрея Гребенкина;

· критические заметки Евгения Ермолина, Юрия Колкера, Юрия Малецкого;

· поэзия Анны Саед-Шах, Владимира Салимона;

· письмо Германа Садулаева.

Николай Смирнов

Только что узнал. Жертвой нападения стал мой товарищ, замечательный писатель из Мышкина и очень хороший человек Николай Смирнов.
Информация об этом в инете скудная. Например, такая:

Ярославская область. Журналиста сбросили с обрыва
Виктория Фомина,
собственный корреспондент ФЗГ в Центральном федеральном округе
В городе Мышкине многочисленные переломы и травму позвоночника получил местный журналист, собственный корреспондент ярославской газеты «Золотое кольцо» Николай Смирнов. Его сбросили с 20-метрового обрыва на берегу Волги.
Трагедия произошла 12 ноября, когда журналист отмечал свой юбилей. Собираясь домой, он решил выйти на улицу и подождать супругу. И пропал. Обнаружили его только глубокой ночью. По показаниям Смирнова, последнее, что он запомнил, это как к нему подошли три человека. Со словами «прыгай, дядя» хулиганы столкнули Смирнова с обрыва.
Журналист также сообщил об угрозах, поступавших ему накануне по телефону. Серьезного значения он им не придавал. В настоящее время Смирнов прооперирован в ярославской больнице им. Соловьева. Состояние тяжелое.

Просто беспрецедентный в ярославских, относительно мирных местах случай.
Прошу ваших молитв.

Драйзер. Американская трагедия на новорусский манер

Драйзеровская "Американская трагедия" в русском переводе - вот что такое пресловутое Новгородское дело. Так мне кажется. И скорей всего именно так показалось присяжным, что гораздо важнее. Я-то лицо безответственное, хоть и отдал дань обсуждению этого дела с друзьями.У меня вообще нет материала, чтобы предъявлять обвинение или  оправдывать.  А они взяли на себя ответственность, опираясь на сложившийся в их головах осмысленный сюжет, "историю".  Но даже и помимо вопроса о конкретной вине - не сказал бы что она, эта "история", социально неактуальна. Вся наша сомнительная эпоха в ней торчмя торчит.

Летом 1905 года было совершено убийство на озере Биг-Муз в горах Адирондака… Это история некого Честера Джиллета, молодого рабочего на фабрике воротничков в Кортленде, штат Нью-Йорк, и Грейс Браун, дочери фермеров, живших близ Отселика, штат Нью-Йорк, которая работала вместе с Джиллетом. Впервые американцы узнали о происшедшем из заметки, напечатанной в небольшом журнальчике Олд-Форджа, городка, расположенного вблизи озера Биг-Муз. Согласно сообщению, юноша и девушка, приехавшие провести на Биг-Муз выходные дни, катались на лодке по озеру, и оба утонули. Перевернутая лодка и плавающая шляпа были обнаружены на большом расстоянии от берега. Озеро было тщательно обследовано, но найдено лишь одно тело, в котором опознали Грейс Браун. Затем последовало сообщение о юноше, которого с ней видели. Он проводил время в веселой компании на вилле, расположенной на берегу одного из ближайших озер. Он оказался не кем иным, как Честером Джиллетом, племянником владельца фабрики воротничков в Кортленде. Из писем девушек, найденных в его комнате, выяснилось, что они были близки, а она ждала ребенка и умоляла жениться на ней. В своем последнем письме она угрожала ему, заявляя, что если он не женится на ней, то она приедет в Кортленд и разоблачит его перед всеми важными друзьями. Его задержали и предъявили обвинение в убийстве. Окружной поверенный устанавливает, что рана девушке была нанесена либо вислом, либо поломанной теннисной ракеткой, обнаруженной под бревном в ближайшем лесу. Было доказано, что она была куплена Джиллетом – этого оказалось достаточно, чтобы окружной суд признал его виновным в убийстве. Юношу ждала казнь на электрическом стуле каторжной тюрьме Оберн, и перед смертью он признал свою вину, сославшись на то, что девушка мешала ему жениться на богатой наследнице. Именно эта история послужила основой для написания “Американской трагедии”. http://dreiser1871.narod.ru/americtraged.htm

Некоторые критики писали даже, что эту книгу нельзя выдавать за художественную литературу, настолько она близка к газетному изложению фактов. Даже ненадолго появился термин, обозначающий этот новый жанр — "фэкшн". Термин, смешанный из слов "факт" и "фикшн", то есть — художественная литература.
http://www.svobodanews.ru/Article/2006/01/15/20060115203821860.html

В своём романе «Американская трагедия» (1925) Драйзер выводит среднего американского юношу Грифитса, малообразованного, легкомысленного, слабовольного. Сущность трагедии Грифитса, кончающего свою жизнь на электрическом стуле, — его социальная неприспособленность к окружающей действительности, сочетающаяся со стремлением выдвинуться, занять исключительное положение, войти в буржуазные круги. Грифитс — жертва американского псевдодемократизма. 
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D1%80%D0%B0%D0%B9%D0%B7%D0%B5%D1%80

Попытаемся увидеть в персонажах Новгородского дела героев и жертв новорусской суррогатной "суверенной демократии".